ЭКСПЕРТИЗА: онкология на бумаге — почему система, выводя раковых пациентов за рамки терапии, назначает ответственными за это врачей

Базовая химиотерапия исчезает из аптек, дорогие препараты остаются за пределами возможностей большинства семей, а врачу приходится объяснять пациенту, почему назначенное лечение существует в рекомендациях, но отсутствует в больнице. В результате системный дефицит превращается в личную проблему врача — и именно он оказывается последним звеном, на которое обрушивается недовольство пациента. Эксперты «Медицинской России» выступили с резонансными заявлениями, которые сейчас широко обсуждают в сети.

Препарат есть. Лечения нет

В 2024 году в России зарегистрировали почти 700 тыс. новых случаев онкологических заболеваний. Под диспансерным наблюдением находятся более 4,3 млн человек. Злокачественные опухоли стали основной причиной инвалидности среди взрослых: на них приходится треть всех новых случаев инвалидности. За каждой этой цифрой стоит человек, которому требуется лечение, — и далеко не всегда его удается получить вовремя.

Показателен дефицит препаратов платины — цисплатина, карбоплатина и оксалиплатина. Эти лекарства составляют основу химиотерапии при множестве видов рака — от опухолей молочной железы до рака легкого. Они включены в перечень жизненно необходимых препаратов (ЖНВЛП) и сами по себе стоят недорого. Однако с осени 2025 года с их поставками возникли серьезные проблемы.

Экономика производства здесь вступает в прямой конфликт с медицинской необходимостью. Стоимость сырья растет, а цена готового препарата остается жестко регулируемой. В результате выпуск становится нерентабельным, и производитель сокращает или останавливает производство.

На обращения пациентов Росздравнадзор отвечает, что препараты введены в оборот. Но сколько их реально поступит в больницы и когда это произойдет, ведомство не сообщает. Пока государственные структуры «прорабатывают возможность ускорения и увеличения объемов производства», Минпромторг указывает на региональные органы здравоохранения как на ответственных за обеспечение.

Для пациента итог выглядит проще всей этой административной цепочки: препарат предусмотрен клиническими рекомендациями, но получить его невозможно.

Дефицит переводят в дорогой сегмент

Когда исчезает базовая терапия, выбор начинает определяться уже не только медицинскими показаниями. В поле зрения оказываются таргетные препараты и иммунотерапия — значительно более дорогие варианты.

CAR-T-терапия может обходиться примерно в 30 млн рублей. Год иммунотерапии — от 2 млн рублей. Для большинства семей это суммы, которые невозможно изыскать без кредитов, продажи имущества или помощи родственников.

В этой ситуации врач и пациент оказываются по одну сторону баррикады: оба пытаются добиться не абстрактно «лучшего лечения», а возможности провести назначенную терапию вообще. Но ответственность распределена неравномерно. Врачу приходится отвечать не только за принятое медицинское решение, но и фактически сопровождать пациента через всю систему получения дефицитного лекарства.

Онколог клиники «Лахта», исполнительный директор Высшей школы онкологии Полина Шило говорит, что сталкивается с ситуациями, когда лечение приходится оплачивать самой семье.

«Современные препараты действительно стоят сотни тысяч рублей, и лечение может продолжаться долго. Нельзя просто сказать человеку: «Это лучший вариант, найдите деньги». Нужно объяснять не только потенциальную пользу, но и насколько она реальна», — отмечает она.

Особенно сложной становится ситуация, когда дорогостоящая терапия способна статистически добавить пациенту лишь несколько месяцев жизни. По словам Шило, врач должен говорить об этом прямо: решение о лечении не должно приниматься под воздействием завышенных ожиданий, если цена терапии способна разрушить финансовое положение семьи.

Онколог-маммолог Виктория Алексеева также говорит о случаях, когда ради лечения продают квартиры и машины, берут кредиты и занимают деньги. Кто-то оплачивает таргетную терапию, кто-то уходит в частные клиники, кто-то ищет возможность лечиться за рубежом.

Но даже после таких расходов результат не гарантирован. Родственники могут остаться с долгами и без имущества, а надежда, ради которой все это делалось, не всегда оправдывается.

Врач становится лицом дефицита

В государственной медицине давление еще сильнее. Пациент может не знать, как устроены закупки, кто отвечает за поставки и почему препарат исчез. Перед ним находится врач.

И именно врачу приходится произносить фразу, которую пациент слышит как отказ в лечении.

«Жалобы на недоступность лечения — одно из самых частых, с чем мы сталкиваемся. Врач — это единственный человек, которого видит пациент», — говорит Шило.

Даже если обращение направляется в Минздрав без упоминания конкретного медика, жалоба все равно спускается в лечебное учреждение. Дальше начинается знакомая административная цепочка: врачу предлагают объяснить, почему возникла ситуация и почему пациент остался недоволен.

В онкологии конфликт особенно острый. Здесь речь идет не о переносе плановой процедуры и не о бытовом неудобстве. За задержкой лечения пациент и его семья видят риск потерять время, которое уже невозможно вернуть.

Так системный сбой персонализируется: дефицит формируется на уровне производства, регулирования, закупок и распределения, а претензия приходит в кабинет врача.

Безопаснее назначить то, что есть

Пациент, который не может получить назначенную терапию в государственной клинике, начинает искать альтернативу. Часто следующим пунктом становится частная медицина и второе мнение.

По словам Виктории Алексеевой, пациенты обращаются к ней, когда необходимое лечение им уже рекомендовано, но получить его по месту жительства они не могут или не понимают, каким образом это сделать.

В такой ситуации особенно опасным становится смешение двух видов ответственности — врача и системы.

Медицинский специалист отвечает за то, какое лечение показано пациенту. Но обеспечить наличие препарата — уже задача другой части системы. Если эти уровни смешиваются, возникает опасный стимул: назначать не то лечение, которое оптимально для конкретного человека, а то, которое гарантированно можно получить.

«Мне кажется важным разделять ответственность врача за медицинское решение и ответственность системы за возможность это решение реализовать. Иначе возникает очень плохой стимул: врачу становится безопаснее рекомендовать не оптимальное лечение, а то, которое точно есть в наличии», — говорит Алексеева.

Именно здесь дефицит лекарств превращается уже не только в проблему снабжения. Он способен менять саму логику врачебного выбора.

Пациент сам становится специалистом по закупкам

Полина Шило считает, что пациентский маршрут необходимо сделать понятным еще до возникновения конфликта.

Сегодня человеку зачастую приходится самостоятельно выяснять, положена ли ему назначенная терапия, кто обязан ее предоставить, куда обращаться при отказе и сколько времени должен занимать этот процесс.

Фактически пациент с онкологическим диагнозом вынужден разбираться одновременно в медицине, финансировании, закупках и административной маршрутизации.

По мнению онколога, система должна работать в обратном направлении. Если препарат зарегистрирован, имеет доказанную эффективность и показан конкретному пациенту, человеку должно быть заранее понятно, кто обеспечивает его получение и в какие сроки.

Если же государство не может предоставить такую терапию, это также должно быть сформулировано открыто, а не выясняться через серию обращений в разные ведомства.

Годы вместо шанса

Проблема начинается еще до момента назначения. Пациент может иметь реальное подозрение на онкологическое заболевание и при этом долго не попадать к профильному специалисту.

Алексеева приводит пример: человека направляют к онкологу с увеличенным лимфоузлом, хотя накануне он перенес ОРВИ. В результате поток обращений смешивается, а пациенты с подтвержденным диагнозом или серьезными подозрениями не всегда получают доступ к онкологу достаточно быстро.

Еще одна проблема — скорость включения новых схем лечения в российскую практику. Препарат должен пройти регистрацию, затем попасть в необходимые перечни. На это могут уходить годы.

Между тем для пациента с онкологическим заболеванием время измеряется не календарными сроками согласований.

Алексеева считает, что схемы, одобренные ведущими зарубежными онкологическими организациями, должны быстрее проходить отечественные регуляторные процедуры. Пока продолжается бумажная цепочка, пациент продолжает ждать.

ОМС не отменяет очереди

С апреля 2026 года CAR-T-терапия официально включена в систему ОМС. Тариф превышает 7 млн рублей за один случай. Формально это расширяет доступ к одной из самых дорогих технологий лечения.

Но само включение в систему страхования еще не означает немедленного получения терапии: сохраняются очереди и лимиты.

Первый отечественный препарат CAR-T может быть зарегистрирован уже в ближайшее время. Пока это перспектива, а не доступная всем технология, часть пациентов по-прежнему вынуждена самостоятельно искать деньги.

Тем временем стоимость оригинальных лекарств продолжает расти. На нее влияют уход крупных фармкомпаний с российского рынка, подорожание сырья, инфляция, валютные колебания и усложнение логистики.

Получается парадоксальная конструкция: дешевые препараты оказываются экономически непривлекательными для производства, дорогие — финансово недоступными для значительной части пациентов.

И в центре этого разрыва остается врач, который должен объяснить пациенту то, что тот меньше всего хочет слышать: назначенное лечение существует — но получить его сейчас нельзя.

Система не находит препарат, пациент теряет время, а крайним снова оказывается врач.

 

 

ЧИТАЙТЕ ТАКЖЕ:

ЭКСПЕРТИЗА: банкротство владельца «Барс ГРУП» или как цифровую медицину собирают в федеральный контур

Related posts

ГОСДУМА: «Медицинские блогеры создали в России параллельную систему здравоохранения», — Леонид Огуль

ГОСДУМА: медицинских страховщиков снова пытаются выставить за дверь ОМС — но дверь опять закрыта

ОПРОС: запрет «дистанта» отложил повышение квалификации для 65% врачей