Как мы уже писали, 9 июля стартовал II форум «Россия и мир: тренды здорового долголетия», собравший более 2 тысяч участников, среди которых эксперты, учёные и врачи из России и 13 стран мира, а также представители федеральных и региональных органов исполнительной власти.
Накануне этого важнейшего события состоялся разговор с директором Института регенеративной медицины Научно-технологического парка биомедицины Сеченовского Университета, доктором химических наук Петром Тимашевым.
Необходимо отметить, что в 2026 году Парку биомедицины исполняется 10 лет. За это время удалось пройти путь от разрозненных лабораторий до проектов, которые уже вышли за пределы университета. Среди них — клеточные продукты и тканевая инженерия, цифровые платформы для 3D-биопечати, а также технологии в области иммунотерапии, мРНК-технологий и генного редактирования. Что дальше? Куда Сеченовский Университет поведет «тяжелую науку» в следующие десять лет?
— Петр Сергеевич, в последние два года в публичном пространстве чаще всего обсуждали ваши клеточные продукты и восстановление тканей — это один из заметных результатов десятилетней работы. Но это то, что уже «на выходе». А куда сегодня направлена «тяжелая наука» НТПБ?
— За десять лет мы внедрили то, чего в стране практически не было: клеточные продукты для восстановления тканей, технологии 3D-биопечати, собственные инженерные решения, например биопринтер и биореактор. Ряд наших разработок уже вышел в клиническую практику — БМКП для восстановления барабанной перепонки и голосовых складок. Это уже реальные медицинские технологии.
Следующий шаг — новые фундаментальные знания о системных механизмах, которые управляют организмом. О тех процессах, которые лежат в основе его способности к восстановлению, регуляции иммунного ответа, генетических программ старения.
Это вопросы о самой сути жизни. Их понимание требует длительных, многолетних исследований. Однако без этих знаний любые прикладные направления рано или поздно упираются в потолок. Когда же механизмы станут ясны, мы перейдем от простого «ремонта» поврежденных тканей к инженерному проектированию процессов восстановления.
— Почему в фокусе — иммунитет?
— Иммунная система — направление, которое сейчас для нас, пожалуй, самое важное. Она связана практически со всеми процессами, которые нас интересуют: онкологическими заболеваниями, регенерацией, имплантацией клеточных продуктов, старением. Долгое время мы сосредотачивались на локальных повреждениях — восстановить барабанную перепонку, закрыть дефект хряща. Но со временем стало понятно: любой искусственно созданный объект, попадая в организм, встречает ответ иммунной системы. И от того, каким будет этот ответ — воспаление и рубец или принятие и регенерация, — зависит успех.
Следующий глобальный вызов — инженерия иммунной системы. Если мы научимся направлять иммунный ответ туда, куда нужно, это откроет колоссальные возможности: лечение онкологии, продление здоровой жизни и управление старением. Неслучайно стратегия Сеченовского Университета до 2030 года — переход от «пожарной» медицины к управлению здоровьем. Иммунитет — один из главных рычагов этого управления.
Поэтому сейчас в Сеченовском Университете реализуется целый пул проектов, связанных с данным направлением исследований. Это клеточные технологии, работа с собственными Т-лимфоцитами пациентов, включая TIL (активные опухоль-инфильтрирующие лимфоциты), а также CAR-T и TCR-T (генетически модифицированные Т-лимфоциты с химерным или измененным антигенным рецептором, специально обученные для распознавания опухолевых клеток) и мРНК-технологии.
Каждый из этих проектов решает свои специфические задачи — онкология, аутоиммунные заболевания, трансплантация, регенерация, — но все они, по сути, являются разными инструментами для направленного управления иммунным ответом. Это долгая, систематическая работа, и именно в ней, как мы считаем, лежит ключ к системной регенерации.
— А что со старением? Какая у вас сейчас главная гипотеза или задача?
— Это один из самых интересных вопросов. Здесь сталкиваешься с фундаментальным парадоксом. С одной стороны, клетки не могут делиться бесконечно: природа ограничила этот процесс, и обход запрета, например через полное репрограммирование, вызывает неконтролируемый рост, что ведет к появлению новообразований.
С другой стороны, именно это ограничение и есть одна из главных причин старения. Мы задаем себе вопрос: можно ли аккуратно сдвинуть эту границу, не ломая защиту?
Идея в том, чтобы не отменять программу гибели клеток, а чуть-чуть ее отодвинуть. Направленно управлять старением. Мы исследуем возможность временной доставки мРНК, кодирующей факторы, способные частично обратить возрастные изменения клетки без полной потери ее идентичности.
Предполагается, что такая временная активация может улучшать функциональное состояние клеток и повышать их регенеративный потенциал. Потом инструкция исчезает, и все возвращается в норму. Мы хотим направленно увеличивать количество делений, но только там, где это нужно, и только на время.
Сейчас мы в начале нового пути — комбинируем клеточную терапию и мРНК. Клеточная терапия хороша, но введенные клетки стареют, их атакует иммунитет. А мРНК-технологии сами по себе дают временный эффект.
Доклинические эксперименты показали, что если соединить эти технологии — сначала омолодить собственные стволовые клетки пациента с помощью мРНК, а потом уже подсадить выращенные в лаборатории клетки, — то результаты значительно лучше. Поэтому мы считаем комбинацию клеточной терапии и мРНК одним из наиболее перспективных направлений дальнейших исследований.
— В 2023 году университет запустил проект «Орган-на-заказ». Он все еще в фокусе?
— Да. Идея создания сложных органов — наша глобальная цель, но чем дальше мы идем, тем больше новых задач возникает. Долгое время все думали, что главная проблема — это сама технология: как подобрать нужные клетки и подходящий материал, чтобы вырастить ткань, как напечатать тканевый продукт на биопринтере, как обеспечить его питательными веществами, как обеспечить иннервацию.
Сегодня мы знаем: это хоть и сложные, но решаемые биоинженерные задачи. Вызов — воспроизвести сразу несколько типов тканей, обеспечить их совместную работу и преодолеть иммунное отторжение. Потому что даже если идеально вырастить орган, организм скажет «чужой» — и начнется отторжение. Воспаление, рубец, потеря функции.
Именно поэтому первым объектом мегапроекта «Орган-на-заказ» стал пародонтальный комплекс. На первый взгляд, это локальная задача. Но если посмотреть внимательнее, она требует как раз того, о чем я сказал выше: воспроизвести сразу несколько типов тканей и обеспечить их совместную работу. Когда мы научимся решать такие задачи, то сможем двигаться дальше — к более сложным тканевым и органным конструкциям.
— Что сегодня сдерживает ваши исследования больше всего, хватает ли ресурсов, компетенций?
— Самый главный дефицит — время. Нам нужны долгосрочные эксперименты. Чтобы увидеть отдаленные эффекты — не разовьется ли через год-два рак, не начнется ли аутоиммунная реакция — за животными нужно наблюдать годами. Например, чтобы понять, как меняется экспрессия генов в клетке под воздействием механического сжатия в течение трех лет, нужно просто три года ставить эксперимент. Это нельзя ускорить никакими технологиями.
Вторая проблема — животные модели. Мыши и крысы позволяют моделировать патологические состояния, но не подходят для длительных исследований — у них способность к регенерации после повреждений значительно выше, чем у больших организмов. То есть мышь чинится сама слишком хорошо и не показывает тех проблем, с которыми сталкивается человек. Поэтому нам нужны крупные животные, например трансгенные свиньи, максимально приближенные к человеческой физиологии.
В мире уже есть успешные опыты по пересадке почек от генетически модифицированных свиней человеку. Берут животное, редактируют его геном, отключают гены, отвечающие за отторжение, — и пересаживают. Это делается, это работает. Наша цель — создать свой банк таких животных. Но это не быстро. Потому что просто вырезать пару генов недостаточно.
При пересадке нужно закрыть целый комплекс антигенов, по сути, перестроить иммунную систему животного, чтобы она не атаковала. А это длительный, кропотливый процесс с использованием технологий генного редактирования, в том числе CRISPR. Требуется время, чтобы вывести линии животных с предсказуемыми, стабильными характеристиками.
— Каким вы видите НТПБ через 10 лет?
— Я вижу его исследовательским центром мирового уровня, своего рода фабрикой новых биомедицинских решений полного цикла — от лаборатории до клиники, где технологии рождаются из прорывных открытий. Наша задача — создать экосистему, где фундаментальные исследования (природа иммунитета, механизмы старения, генетические программы и другие фронтирные направления) превращаются в конкретные технологические решения. Где разные платформы — от клеточной терапии до мРНК и генного редактирования — объединяются ради одного: лечения пациента.
Мы уже создаем различные консорциумы как с российскими университетами, так и с зарубежными партнерами, чтобы объединять наши компетенции для создания передовых продуктов и технологий. Например, с коллегами из ЮАР мы запускаем масштабный проект по использованию наших технологий регенеративной медицины в лечении огнестрельных ран. Это уровень мегаколлабораций, которые пока редкость, но в будущем должны стать нормой.
И главная амбиция, которая объединяет и фундаментальную науку, и прикладные разработки, — запустить реальную программу продления здоровой жизни человека. Не бессмертия, а активного долголетия, когда возраст — не равно болезни. Именно НТПБ должен стать той точкой, откуда эта программа начинается.

